У нас во дворе есть собака. Она воет ночами. Кто-то делает вид, что не слышит, кто-то злится, а я выхожу с коркой хлеба и говорю ей:

— Чего?

Она воет. Смотрит в землю и воет. Хлеб не берет. Я пытался. Однажды сосед вышел с ружьем и застрелил ее. Кто-то сказал: «Слава Богу». Кто-то вздохнул: «Какая жестокость», а я взял лопату и закопал ее. У нас во дворе есть могила собаки. Больше не воют. Всем хорошо. У меня на подоконнике сушится хлеб. Хлеб для собаки. Только нету собаки.

Однажды сосед взял ружье и застрелился в лесу. Кто сказал: «Убийство к убийству», кто-то пробормотал: «Это грех», а я взял крышку гроба и понес впереди всей процессии. Такая традиция.

Без музыкантов, сосед небогат, без вдовы, сосед холостой, без дождя, так как август.

На кладбище остановились. Я, священник, телега с покойником. Сонный возница пошел разбираться, где яма.

Священник спросил закурить. Я угостил. Небо над нами такое огромное. И дым там таял.

Вернулся возница, сказал, что на севере, но он не поедет, так как там нету дорожки.

— А как же? — возмутился священник. Ему еще свадьбу. И там ему платят, а это бесплатно.

— А так. Как хотите.

Священник ругался, а я положил крышку гроба на гроб, взялся с одной стороны, а с другой попросил: «Помогите, пожалуйста».

Я же сильный. Они шли вдвоем, я с другой стороны один, и впереди у меня лабиринты могил. Я петлял. Гроб не тяжелый, так мне кажется.

Яма готова. И яма плохая.

— Метр, полтора, кто так роет? — заметил возница.

Мы поставили гроб у могилы. Священник сказал:

— Ну, помолимся.

Вечером этого дня делили квартиру покойника. Она социальная, как все социальные в нашем дворе. Кто первый захватит — тому и достанется.

Кому-то досталась. Вещи вынесли. Я взял ружье. Никому не нужно. Я закопал его рядом с собакой. Причина и следствие.

Я — сумасшедший. Мне все говорят: «Ты сумасшедший, что ты творишь?»

Я не знаю, как определились, что я творю.

Есть, наверное, критики, что разберуться. А я просто делаю.

После соседа в квартире живет склочная женщина. Разговор начнет на «вы», а в конце — обязательно матом. Ее темперамент всех победил в борьбе за квартиру соседа. Вещи, что вынесли, она проверяла два раза. Все говорила:

— А где же ружье? Вы не видели?

Ей не отвечали, чтобы не нарываться на мат.

Я тоже помалкивал. То ружье слишком дорого стоило для человека соседа, собаки, и склочная женщина просто не справится с этой ценой.

А потом появился священник, с которым мы хоронили соседа. Он долго отсутствовал, после свадьбы уехал в Америку, и вот появился. В джинсах такой, дал жвачку. «С ментолом»,  — сказал. Очень мятная.

— Где, — говорит: — Квартиры того самоубийцы?

— А она надо мной. Окна настежь, в одном курит склочная женщина, в другом два цветочных горшка.

— Она его родственник?

— Нет. Просто живет.

— Хорошо, что просто живет.

Я соврал. С этого все началось.

Появилась хозяйка собаки, которая, кстати, жена соседа самоубийцы.

Так и представилась:

— Эмили. Кстати, жена того парня.

— Какого?

— Из этой квартиры.

Она на пороге, склочная жена её визави и не пускает в квартиру.

— Дайте пройти.

— Вы!.. — И матом. Без предисловий.

Подрались.

Пустила. Ревели на кухне. Я слышал. Перекрытия тонкие.

— Он развелся со мной из-за собаки. Я ее била…

— Воды? Как же так, а я думал, он ненавидит собаку…

— Он ненавидел собаку, как и всё ненавидел, но он терпел это всё. Переехал сюда. Жил тут. Ы-ы…

— Пейте воду. Но он же убил эту собаку?

— Он мне писал: «Застрели ты ее. Воет и воет». Я же в Америке, то есть с другой страны. И она воет в землю. Любила меня. Ы-ы-ы…

— А вы ее били…

— Я же любя…

— Вы… — дальше матом. Это кредо соседки.

— Я… — матом, гостья согласна.

— Он застрелился, потому что не выдержал. Жить и ненавидеть так сложно…

А я — сумасшедший. Одни любят и бьют, другие на «вы», дальше матом, третьи не любят и терпят. А я сумасшедший.

У нас во дворе зарыта собака, ружье и страшная тайна, что человек не умеет любить, но очень старается. И от этого вот что выходит. Я никому не скажу. Я сумасшедший. Что я творю — я не знаю. Есть для этого критики.